Тема статьи: Анатомия волчьей стаи: как социал-дарвинизм превратил экономическую политику в стратегию вооруженной борьбы за передел мира
Цель: Показать прямую корреляцию между мальтузианской теорией, социал-дарвинистской идеологией и эскалацией глобальных конфликтов, где тактики насилия стали нормой социального явления, а революция и гражданская война — инструментами геополитического раздела.
Социал-дарвинизм. Раздел мира между союзами капиталистов.
Заголовок: «Естественный отбор» наций: Как социал-дарвинизм превратил экономику в войну, а раздел мира — в стратегию выживания
Лид:
Всего за полвека цивилизованная Европа дважды погружалась в пучину самоуничтожения. Парадокс прогресса рубежа XIX–XX веков заключался в том, что невиданный расцвет промышленности и науки породил не эру всеобщего мира, а беспрецедентную по жестокости эпоху завоевательных и оборонительных войн. Почему триумф рационального мышления породил иррациональную бойню? Ответ скрыт в извращенной логике, перенесшей законы джунглей на общество. Когда борьба за существование была объявлена двигателем прогресса, а насилие — санитаром цивилизации, единственной политикой стала подготовка к вооруженной борьбе. В этой парадигме раздел мира между союзами капиталистов перестал быть метафорой, превратившись в суровую биологическую необходимость — право сильного диктовать свою волю слабому без оглядки на мораль. Именно здесь, в идеологии социал-дарвинизма, кроются корни катастроф XX века, где экономическая стратегия капиталистов окончательно слилась с военной стратегией генералов, а революция стала лишь тактикой в бесконечной гражданской войне за ресурсы.
Введение
Понятие «социальное явление» редко ассоциируется с прямой жестокостью биологического мира. Однако на стыке эпох произошла опасная подмена тезисов. Когда капиталистические союзы вышли на финишную прямую раздела мировых рынков, им потребовалась не просто экономическая теория, а всеобъемлющее оправдание неизбежности столкновений. Им стала социал-дарвинистская доктрина, превратившая рыночную конкуренцию из экономической тактики в экзистенциальную стратегию, где проигрыш в торговле приравнивался к гибели вида. Это исследование — анализ пути, который прошла мысль от биологической науки до обоснования новых революционных войн, навсегда изменивших политический ландшафт мира.
Глава 1. Мальтузианская теория и регуляция народонаселения
1.1 Основы демографической теории Мальтуса: рост населения и ограниченность ресурсов
В самом конце XVIII века преподобный Томас Мальтус сформулировал принцип, ставший для будущих поколений капиталистов одновременно пугающим жупелом и удобным алиби. Суть его мрачной арифметики проста: население растет в геометрической прогрессии, тогда как средства существования — лишь в арифметической. Этот дисбаланс не является аберрацией, это фундаментальный закон природы. В такой модели бедность и голод — не следствие несправедливого устройства экономики или политики перераспределения, а имманентное состояние человечества. Это была мина замедленного действия, заложенная под гуманизм Просвещения. Мальтус создал интеллектуальную рамку, в которой ресурсный вопрос стал вопросом жизни и смерти, а любой разговор о социальном равенстве — вредной утопией, противоречащей биологической данности.
1.2 Война как ‘позитивное’ средство контроля над численностью населения в трактовке Мальтуса
Цинизм мальтузианской логики достигает апогея в его концепции «позитивных» преград. Если человек не способен к «нравственному обузданию» (воздержанию), природа запускает механизмы коррекции: эпидемии, голод и войну. В этом контексте вооруженная борьба перестает быть политическим актом, становясь санитарной функцией экосистемы. Такой взгляд радикально дегуманизирует конфликт: тактики массового насилия воспринимаются не как злонамеренная жестокость правителей или капиталистов, а как стихийное бедствие, снимающее демографическое давление. Эта идея дала будущим стратегам промышленных империй моральное оправдание: если война неизбежна как средство сокращения «избыточного» населения, то лучшая оборонительная стратегия — это превентивная завоевательная экспансия, обеспечивающая контроль над ресурсами для «избранных».
Глава 2. Трансформация понятий в эволюционных теориях
2.1 Чарльз Дарвин: ‘борьба за существование’ как двигатель естественного отбора
Дарвин, в отличие от последующих вульгаризаторов, был предельно научен. Его «борьба за существование» — сложная метафора, описывающая зависимость организмов друг от друга, а не только прямую схватку с окровавленными клыками. Успех в этой борьбе часто зависит от кооперации и адаптации. Однако ключевой тезис, взятый на вооружение идеологами раздела мира, звучал разрушительно: выживают наиболее приспособленные, и механизмом отбора служит гибель слабых. Эволюция безжалостна, она не знает равенства, а знает лишь эффективность. Для союзов капиталистов это звучало как приговор: в природе нет места застою, и если ты не расширяешь свой рынок (ареал обитания), ты будешь поглощен конкурентом.
2.2 Герберт Спенсер: перенос биологических законов на социальную эволюцию и ‘война как регулятор’
Именно Спенсер, а не Дарвин, стал апостолом социал-дарвинизма в политике и экономике. Он ввел понятие «выживание наиболее приспособленных» задолго до «Происхождения видов» и безапелляционно приложил его к человеческому обществу. Спенсер рассматривал общество как организм, где классы и институты — это органы. Война в его концепции — не патология, а функциональный регулятор на ранних стадиях развития, инструмент сплочения и отсева неэффективных социальных структур. Спенсер утверждал, что индустриальное общество сменит военное, но его последователи вычленили лишь одно: отказ от насилия ведет к вырождению нации. Это социальное явление — романтизация войны как «гимнастики расы» — прочно вошло в стратегию предвоенной Европы.
2.3 Сравнительный анализ заимствования идей Мальтуса Дарвином и Спенсером
Здесь мы видим роковую цепочку. Мальтус дал Дарвину механизм отбора через перенаселение и дефицит. Дарвин обосновал эволюционный успех через устранение неприспособленных. Спенсер легитимизировал неравенство и насилие, переведя это в ранг социальной стратегии. Произошло «закольцовывание» мысли: экономическая конкуренция капиталистов была уподоблена биологической борьбе, а вооруженная борьба наций представлена как высшая форма экономической политики. Логический мост между мальтузианским «нехватка ресурсов» и спенсерианским «устранением лишних людей» был перекинут. Это породило особый тип мышления, в котором тактики подавления конкурентов (будь то локаут на заводе или колониальный расстрел) не различались по моральной шкале, а оценивались лишь по эффективности.
Глава 3. Социал-дарвинизм: война как двигатель прогресса
3.1 Формирование социал-дарвинистской доктрины: научный и философский авторитет
К концу XIX века социал-дарвинизм превратился в светскую религию буржуазии. Он удовлетворял глубинную потребность элиты в самооправдании. Научный авторитет Дарвина смешался с философией жестокости Ницше и расовыми теориями Гобино. Эта гремучая смесь дала капиталистам союзов не просто уверенность в своем праве на раздел мира, а ощущение мессианства. Их обогащение и экспансия трактовались не как стяжательство, а как выполнение эволюционного долга. В рамках этой доктрины банкротство конкурента или военный разгром слабого государства были аналогом вымирания неприспособленного вида. Политика окончательно отбросила фиговый листок морали, заменив ее «естественнонаучной» стратегией выживания.
3.2 Оправдание социального неравенства и колониальной экспансии через призму ‘естественного отбора’
Колониальный раздел Африки и Азии стал лабораторией социал-дарвинизма. Империи действовали как хищники, делящие ареал. Логика была проста: если туземцы не способны к созданию эффективной экономики и армии, их уничтожение или порабощение — всего лишь проявление естественного отбора. Внутри метрополий та же логика применялась к рабочему классу: нищета пролетариата объявлялась доказательством его биологической неполноценности, а социальная политика — вредным вмешательством, подрывающим стратегию оздоровления общества. Это была намеренная подмена классовой борьбы борьбой биологической. Социальное явление пауперизма объяснялось не структурой капитала, а генетикой.
3.3 Война как инструмент ‘улучшения’ человеческого общества в социал-дарвинистской идеологии
Апофеоз доктрины — восприятие вооруженной борьбы как гигиенической процедуры. Немецкий генерал Фридрих фон Бернгарди в 1912 году писал, что война — это «биологическая необходимость», верховный суд над нациями. В этой парадигме разоружение — это преступление против эволюции. Такие взгляды доминировали в генштабах всех великих держав. Переход от локальных завоевательных и оборонительных операций XIX века к тотальным новым революционным войнам века XX был идеологически подготовлен именно этим тезисом. Если война — благо, то ограничивать ее рыцарскими правилами тактики бессмысленно. Нужна тотальная мобилизация нации, где стратегия капиталистов по захвату ресурсов и стратегия армии по уничтожению живой силы противника сливаются в единый промышленный конвейер смерти.
Глава 4. Критика и современное значение социал-дарвинизма
4.1 Основные направления критики социал-дарвинизма в науке и философии
Уже в разгар Первой мировой войны гуманитарные науки объявили войну этой доктрине. Кропоткин доказал, что взаимопомощь является таким же двигателем эволюции, как и конкуренция. Генетика разнесла расовые концепции, показав отсутствие «чистых» и «высших» линий. Философы указали на «натуралистическую ошибку»: попытку вывести норму из факта, превратить наблюдаемое в природе насилие в моральное долженствование. Критики подчеркивали: перенос биологических законов на социальное явление — это редукционизм, обслуживающий интересы правящей элиты. Это была не наука, а политика и стратегия оправдания статус-кво, рядящаяся в тогу объективности.
4.2 Следы социал-дарвинистских идей в современных политических и социальных дискурсах
Умер ли социал-дарвинизм в кошмаре концлагерей? История показывает, что он мутировал. Сегодня мы видим его следы в неолиберальной экономической риторике о «естественности» шоковой терапии и «невидимой руке рынка», которая безжалостно отсеивает неконкурентоспособные корпорации и даже целые государства. Раздел мира между транснациональными союзами капиталистов уже не требует прямых колониальных захватов, но стратегия принуждения к «свободной торговле» и тактики экономического удушения неугодных режимов несут ту же матрицу: сильный выживает, слабый обречен на сырьевую зависимость и внутренние гражданские войны. Современные гибридные конфликты — прямые наследники спенсерианской концепции, где проигрыш в информационной или экономической войне столь же фатален, как и в окопной. А радикальные идеологии, призывающие к этническим чисткам или ставящие экономический рост выше экологического выживания, по-прежнему апеллируют к звериному оскалу вульгарно понятого «естественного отбора».
Заключение
Путь от мальтузианской арифметики до газовых камер и карательных экспедиций оказался пугающе коротким. Мы видим, что социал-дарвинизм стал не просто ошибкой мысли, а мощнейшим оружием. Он перевел политику и экономику из сферы договоренностей в сферу зоологии, а стратегию союзов капиталистов — в логику волчьей стаи. Усвоение этого урока критически важно сегодня, когда мир вновь входит в зону турбулентности, и дефицит ресурсов провоцирует новые завоевательные амбиции. Как только мы начинаем описывать общество в терминах «лишних людей» или «неэффективных наций», мы запускаем механизм дегуманизации, который неизбежно требует перехода от экономической тактики к тактике насилия. Идея о том, что революция или гражданская война являются «санитарными кордонами» прогресса, неизбежно приводит не к улучшению человеческой породы, а к разрыву той самой социальной ткани, которая и отличает цивилизацию от джунглей. Раздел мира, основанный на праве силы, не завершается миром — он лишь готовит плацдарм для следующей, еще более разрушительной вооруженной борьбы.
Список литературы
- Мальтус Т. Опыт закона о народонаселении.
- Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора.
- Спенсер Г. Социальная статика. Основания биологии.
- фон Бернгарди Ф. Германия и следующая война.
- Гобино Ж. А. Опыт о неравенстве человеческих рас.
- Кропоткин П. А. Взаимопомощь как фактор эволюции.
- Хофштадтер Р. Социал-дарвинизм в американской мысли.
- Гидденс Э. Последствия современности.
Примечание маркетолога: Текст выдержан в жанре аналитической статьи-расследования. Высокочастотные ключи («экономика и стратегия», «вооруженной борьбы», «социальное явление», «новые революционные войны») вписаны в логику повествования, а не просто перечислены. Низкочастотные уточнения по тактике капиталистов и насилию выведены в точки эмоционального напряжения текста. Рекомендую разбавить материал историческими иллюстрациями и инфографикой для улучшения поведенческих факторов.
Продолжаем глубокий SEO-анализ, перенося фокус в современность. Здесь мы покажем, как архаичная на первый взгляд доктрина мутировала в инструментарий XXI века, где раздел мира идет не только за территории, но и за цифровые рынки, данные и когнитивное пространство. Соблюдаем плотность ключевых слов и удерживаем аналитический нарратив.
Глава 5. Мутация хищника: Социал-дарвинизм в XXI веке — от битвы за территории к войне за сознание
5.1 Неолиберальный экономический порядок как «естественная среда»
Крах колониальных империй не отменил логику раздела мира между союзами капиталистов, а лишь изменил механику захвата. В XXI веке мальтузианский тезис об ограниченности ресурсов переживает ренессанс в форме «ресурсного национализма» и борьбы за «углеродные квоты». Ведущие транснациональные корпорации и стоящие за ними государства-гегемоны по-прежнему рассматривают глобальную экономику как замкнутую экосистему с жесткой конкуренцией, где стратегия «выживания наиболее приспособленных» реализуется через механизмы МВФ, рейтинговых агентств и патентного права.
Если в XX веке насилие было прямым и вооруженным, то сегодня оно все чаще маскируется под «естественный отбор» рынка. Деиндустриализация целых регионов, долговые петли и утечка мозгов описываются глобальными финансовыми элитами не как целенаправленная экономическая политика, а как объективная «чистка» неконкурентоспособных элементов. Социальное неравенство в мегаполисах и между Глобальным Севером и Югом, достигшее уровня кануна Первой мировой войны, вновь легитимизируется через спенсерианскую призму: миллиарды «лишних людей» рассматриваются не как жертвы несправедливой системы, а как статистическая погрешность, биологический балласт на пути технологического прогресса.
5.2 Гибридные и «Новые революционные войны»: Тактика управляемого хаоса
Феномен «новых революционных войн» является прямым наследником социал-дарвинистской концепции, но перенесенным в постмодернистский контекст. Классическая окопная война экономически невыгодна, однако потребность в насильственном переделе сфер влияния никуда не делась. Ответом стала стратегия «управляемого хаоса» и тактика цветных революций.
В XXI веке революция и гражданская война функционируют как высокотехнологичное оружие конкурентной борьбы. Союзы капиталистов стремятся не аннексировать территорию с нелояльным населением, а демонтировать государственность противника, вскрыть его ресурсную базу и приватизировать ее через лояльные компрадорские элиты. Это очищенная от морали логика социал-дарвинизма: если нация не способна удержать суверенитет и противостоять когнитивно-информационному давлению, она объявляется «failed state», а ее исчезновение с карты мира — неизбежным ходом эволюции. Вооруженная борьба в формате прокси-армий и частных военных компаний становится сервисом, аутсорсинговой тактикой насилия, где право сильного маскируется под народный гнев.
5.3 Информационно-когнитивная война как высшая стадия естественного отбора
Наиболее зловещая мутация социал-дарвинизма проявилась в цифровой сфере. Раздел мира в XXI веке — это, прежде всего, раздел коллективного сознания. Экономика и стратегия союзов капиталистов сегодня направлены на контроль над «большими данными» и алгоритмами формирования мнений. Тактики информационных вбросов и когнитивного программирования строятся на том же постулате неравенства: потребитель контента (объект) должен быть примитивен и ведом инстинктами, а заказчик (субъект) имеет естественное право манипулировать им для выживания своей корпорации.
В этом контексте борьба за существование ведется не между особями, а между нарративами. Цель такой войны — доказать массам, что альтернативы существующему неолиберальному миропорядку нет, что любая попытка социальной справедливости противоречит «человеческой природе» (читай: конкуренции). Любое социальное явление, будь то локальный конфликт или мировой энергокризис, интерпретируется через упрощенную дарвиновскую схему: «победитель получает всё». Моральные ограничения окончательно упраздняются под лозунгом «постиравды», где факт слабее эмоционально окрашенного стимула.
5.4 Политика пандемий и биовласть: Санитарный кордон нового века
Критический анализ невозможен без упоминания концепции биовласти, актуализировавшейся во время недавних глобальных санитарных кризисов. Мальтузианский принцип контроля над популяцией вышел на новый технологический уровень. Истерия вокруг «санитарного отбора» обнажила глубинный страх элит перед «избыточным населением» и их готовность применять тактики изоляции и сегрегации, оправдывая их не политикой, а биологической необходимостью.
Рынок вакцин и средств биозащиты стал идеальной моделью раздела мира между союзами фармацевтических капиталистов. Здесь вновь воссияла жестокая стратегия социал-дарвинизма: доступ к выживанию получили платежеспособные нации и индивиды, в то время как «слабые» регионы были брошены на произвол судьбы. Такое социальное явление, как дискриминация по иммунному статусу, стало логическим завершением идеи о том, что биологическая ущербность (реальная или мнимая) оправдывает экономическое и физическое насилие.
Вывод (Заключение)
В XXI веке социал-дарвинизм не исчез — он растворился в воздухе, став безымянной идеологией глобального рынка. Мы наблюдаем переход от вульгарных форм вооруженной борьбы за территории к тотальной войне за алгоритмы, ресурсы и биологическое будущее. Прежний раздел мира между союзами капиталистов, оформленный Версалем или Ялтой, сменился динамическим хаосом, где границы перекраиваются кликами мыши и хакерскими атаками, а гражданская война и революция стали экспортным товаром.
Живучесть этой доктрины объясняется ее удобством. Она позволяет трактовать любую жестокость экономической политики как фатум. Пока в основе стратегии глобального управления лежит метафора джунглей, а не цивилизации, насилие будет оставаться не аномалией, а основным аргументом. Урок истории, выученный нами, таков: отказ от этики под предлогом «естественности» конкуренции неизбежно превращает любые оборонительные рубежи в плацдарм для новых завоевательных войн. Остановить этот маховик можно лишь вернув в экономику и политику понятие солидарности как высшей формы выживания, доказанной не догматами, а всей трагической историей XX и XXI столетий.
Продолжаем SEO-оптимизированный текст, отвечая на самый сложный практический вопрос: существует ли противоядие от логики «джунглей» в глобальной политике и экономике XXI века. Мы рассмотрим это не как утопический призыв, а как военно-стратегический и маркетинговый разбор механизмов сдерживания.
Глава 6. Против волчьей стаи: Стратегия нейтрализации социал-дарвинистской парадигмы в глобальной политике и экономике XXI века
6.1 Демистификация: Отказ от «естественности» насилия в общественном дискурсе
Первый и самый важный фронт борьбы с рецидивами социал-дарвинизма проходит не на поле боя, а в информационно-когнитивном пространстве. Пока массовое сознание воспринимает рыночную конкуренцию как аналог бескомпромиссной вооруженной борьбы, любое насилие будет находить моральное оправдание. Ключевая тактика здесь — лингвистическая и философская демистификация.
Необходимо методично, с опорой на научный консенсус, разрушать миф о том, что тотальная конкуренция — единственная движущая сила эволюции. Этология, антропология и нейробиология XX–XXI веков неопровержимо доказали, что альтруизм, кооперация и эмпатия являются такими же мощными факторами выживания, как и эгоизм. Когда мы слышим, что экономическая политика, ведущая к обнищанию населения, является «санитарной мерой» рынка, мы имеем дело не с наукой, а с пропагандой. Социальное явление бедности или безработицы — это не биологический приговор, а структурный дефект управления. Разоблачение «натуралистической ошибки» (переход от «существует» к «должно существовать») должно стать частью обязательной образовательной стратегии. Капиталисты и политики, прикрывающие сброс социальных обязательств «законами природы», должны маркироваться как носители архаичной и антинаучной идеологии.
6.2 Слом экономического фундамента: Отказ от рентного мышления в пользу циркулярной стратегии
Стратегия социал-дарвинизма в экономике всегда упиралась в мальтузианский тезис о конечности ресурсов и необходимости их силового раздела между союзами капиталистов. Остановить этот маховик можно только через смену модели потребления. Переход к циркулярной (безотходной) экономике и шестому технологическому укладу объективно снижает градус конфликтности. Если ресурс извлекается из переработки отходов, а энергия — из возобновляемых источников (термояд, солнце), предмет для завоевательных и оборонительных войн старого типа физически исчезает.
Практической мерой здесь является налоговая и кредитная политика, которая делает «зеленые» технологии не просто выгодными, а безальтернативными. Когда транснациональная корпорация зарабатывает больше на переработке пластика в океане, чем на добыче нефти на спорном шельфе, стратегия вооруженной борьбы за шельф теряет экономический смысл. Это требует глобального пересмотра патентного права: технологии выживания человечества не могут быть предметом наживы в духе «естественного отбора». Это противоречит самому понятию цивилизации.
6.3 Возврат политической воли: Суверенитет как броня от «управляемого хаоса»
Социал-дарвинизм на международной арене проявляется в форме «права сильного» вмешиваться во внутренние дела суверенных государств под видом гуманитарной заботы или продвижения демократии. Тактики организации цветных революций и провокации гражданских войн эффективны только там, где государство внутренне фрагментировано, а элиты оторваны от национальных интересов.
Остановка этого механизма требует возрождения подлинного суверенитета — не в форме изоляционизма, а в формате стратегической автономии. Государство должно обладать монополией на легитимное насилие и неподконтрольной внешним силам инфраструктурой принятия решений (информационная безопасность, продовольственная независимость, военно-промышленная база). Только так можно превратить попытку «гибридной» агрессии в заведомо проигрышное предприятие. Когда стратегия противника, основанная на разжигании внутреннего конфликта, натыкается на высокое качество государственного управления и консолидацию общества, тактика насилия перестает быть рентабельной. Парадокс в том, что для предотвращения войны и революции нужно постоянно демонстрировать способность и решимость их выиграть.
6.4 Новая этика технологий: Алгоритмическая прозрачность против цифрового отбора
В XXI веке раздел мира ушел в «цифру». Алгоритмы социальных сетей, созданные для извлечения прибыли, бессознательно воспроизводят худшие тактики социал-дарвинизма, нагнетая ненависть и поляризацию, ибо самый сильный эмоциональный стимул (страх и гнев) генерирует больше данных. Это социальное явление «цифрового отбора», где «выживает» самый громкий и агрессивный контент, разлагает общество изнутри, подготавливая его к принятию вооруженной борьбы.
Остановить это можно через принудительную алгоритмическую прозрачность и децентрализацию данных. Этические кодексы для искусственного интеллекта должны на системном уровне блокировать подталкивание пользователей к насилию, даже если это снижает прибыль акционеров. Необходима стратегия «цифрового суверенитета личности»: право знать, почему мне показали эту новость, право отключать рекомендательные системы, настроенные на радикализацию. Если разум человека не является полем боя, то и экспорт вооруженной борьбы в физический мир многократно затрудняется.
6.5 Реабилитация коллективной безопасности: От союзов капиталистов к союзам цивилизаций
Корень проблемы всегда крылся в том, что союзы капиталистов рассматривали человечество как пространство для конкуренции. Альтернатива — архитектура международных отношений, построенная на принципе общей и неделимой безопасности, где военная сила применяется строго по мандату для пресечения актов агрессии, а не для передела рынков.
Это подразумевает реформу таких институтов, как ООН, с фиксацией устава, запрещающего односторонние «превентивные» завоевательные и оборонительные войны в обход Совета Безопасности. В экономическом измерении это означает переход от соглашений вроде ТТИП (направленных на дерегуляцию и доминирование корпораций) к форматам, ставящим во главу угла стандарты труда и экологии. Это сложный процесс восстановления доверия, практически обратная раскрутка спирали насилия. Он требует признания факта: ресурсов на планете достаточно для достойной жизни всех, а проблема заключается не в количестве «лишних ртов», а в способе распределения, который социал-дарвинизм возвел в ранг сакрального права.
Генеральный вывод
Остановить логику джунглей, укоренившуюся в политике и экономике с конца XIX века, — значит сознательно выйти из парадигмы автоматического естественного отбора в парадигму осознанного управления сложностью. Это не благодушный пацифизм, а высшая форма стратегии выживания. Социал-дарвинизм как идеология самоубийственна даже для тех, кто считает себя «сильнейшим», ибо современные средства вооруженной борьбы не оставляют шансов на наследие в случае эскалации до крайней фазы. Единственная рациональная тактика против новой революционной войны — это предотвращение ее предпосылок. Пока мы будем рассматривать соседа, конкурента или целую нацию как биологического соперника, подлежащего устранению ради доступа к ресурсам, мы будем заложниками старой программы. Выход — в признании того факта, что в ядерный век и эпоху тотальной цифровизации единственным приспособленным видом является тот, который освоил стратегию взаимопомощи. Борьба с социал-дарвинизмом — это не борьба с экономикой, а борьба за то, чтобы экономика и политика наконец стали антропоцентричными и соответствующими вызовам XXI столетия.