Тема статьи: Генезис империалистической стратегии: как социал-дарвинизм превратил мальтузианский страх в «прогрессивное насилие» колониальных войн.
Цель: Показать эволюцию от биологической теории к военно-политической доктрине, проанализировав, как псевдонаучная легитимация изменила тактику, стратегию и экономику колониализма, породив новый тип революционной войны, последствия которого резонируют в современной геополитике.
Социал-дарвинизм. Колонии в эпоху домонополистического капитализма
Введение
Вторая половина XIX века стала свидетелем уникального явления: колоссального расширения европейских империй, сопровождавшегося невиданным доселе уровнем системного насилия. Это был переход от меркантильного колониализма прошлого к хищническому империализму, от точечных факторий — к гигантским протекторатам и переселенческим колониям. Парадокс заключается в том, что эта эпоха, пропитанная запахом крови и кордита, гордо именовала себя «прогрессом». В её основании лежала не просто жажда наживы, а стройная, «научно обоснованная» идеология, превратившая международную политику в арену биологической борьбы. Этой идеологией стал социал-дарвинизм — извращенная экстраполяция теории эволюции на социальное устройство общества. Он превратил войну из политического инструмента в моральный императив, а колониальную экспансию — в доказательство «приспособленности» белой расы. Данный текст анализирует, как страх перед демографическим коллапсом, описанный Мальтусом, мутировал через труды Дарвина и Спенсера в конкретные военные доктрины, завоевательные и оборонительные стратегии, породив не только феномен «малых войн», но и прообраз будущих новых революционных войн.
Глава 1. Мальтузианская теория и регуляция народонаселения
1.1 Основы демографической теории Мальтуса: рост населения и ограниченность ресурсов
В 1798 году английский священник и экономист Томас Мальтус опубликовал «Опыт о законе народонаселения», труд, ставший интеллектуальной бомбой замедленного действия. Его тезис был обманчиво прост и оттого пугающе убедителен: население растет в геометрической прогрессии, тогда как средства существования — лишь в арифметической. Этот диссонанс неизбежно ведет к перенаселению, голоду и общественному коллапсу. Мальтус не был кровожадным циником, он был холодным аналитиком, описавшим ловушку, в которую, по его мнению, загоняет себя человечество собственной плодовитостью. Ресурсный дефицит в его теории выступает не как временное неудобство, а как фундаментальный закон бытия. Это создало мрачный фон для всего последующего социального явления: если пространство и пища конечны, то конфликт за них — не вопрос выбора, а базовая функция системы.
1.2 Война как ‘позитивное’ средство контроля над численностью населения в трактовке Мальтуса
Важнейший для нашего анализа аспект — мальтузианская классификация факторов, сдерживающих рост населения. «Предупредительные» меры (воздержание, поздние браки) он считал уделом ответственных, но малоэффективными в масштабах вида. Гораздо действеннее были меры «позитивные» (в терминологии Мальтуса — «разрушительные»). К ним он относил эпидемии, голод и войну. В его системе координат вооруженная борьба становилась естественным, хоть и жестоким, регулятором, своего рода клапаном для стравливания демографического давления. Эта глубокая, почти теологическая легитимация насилия как инструмента глобального равновесия стала ключевым кирпичиком в фундаменте будущей империалистической политики. Если война — это лишь механизм, сбрасывающий «лишнее» население, то снимается моральная ответственность за ее развязывание.
Глава 2. Трансформация понятий в эволюционных теориях
2.1 Чарльз Дарвин: ‘борьба за существование’ как двигатель естественного отбора
Чарльз Дарвин, великий натуралист, взял мальтузианскую математику и перенес её в мир живой природы. Сам ученый признавал, что теория естественного отбора родилась из размышлений над трудом Мальтуса. Ключевое понятие «борьба за существование» (struggle for existence) было метафорой, описывающей сложнейший комплекс взаимодействий: от прямой схватки хищника и жертвы до борьбы растения за влагу. Дарвин наполнил эту метафору глубоким эволюционным смыслом. Постоянное давление ресурсного дефицита и высокая смертность создавали фильтр, через который проходили лишь наиболее приспособленные. В природе эта «война» была слепа и бесконечна, не имела цели, кроме выживания и размножения. Именно эту тонкость — отсутствие цели и морали — упустили из виду социальные инженеры, которые вскоре вооружатся дарвиновской терминологией, чтобы перековать её в орудие завоевательной риторики.
2.2 Герберт Спенсер: перенос биологических законов на социальную эволюцию и ‘война как регулятор’
Если Дарвин объяснил прошлое природы, то английский философ Герберт Спенсер попытался предсказать будущее общества. Именно он, а не Дарвин, ввел в оборот термин «выживание наиболее приспособленного» (survival of the fittest), изменив семантическое поле с нейтрального «отбора» на соревновательное «выживание». Спенсер рассматривал общество как гигантский организм, где классы, нации и расы конкурируют за господство. В его философии, особенно в ранний период, война выполняла функцию «регулятора». Она безжалостно устраняла слабых и неорганизованных, расчищая путь «высшим типам». Для Спенсера милитаризм был хоть и примитивной, но необходимой стадией социальной эволюции, ведущей к индустриальному обществу. Эта идея исторического прогресса через мясорубку конфликта стала прямым идеологическим обоснованием стратегии невмешательства и политики laissez-faire внутри стран и агрессивной внешней экспансии.
2.3 Сравнительный анализ заимствования идей Мальтуса Дарвином и Спенсером
Принципиальная разница в интерпретации мальтузианства Дарвином и Спенсером лежит в области аксиологии. Дарвин использовал концепцию ресурсного давления для объяснения дивергенции видов, процесса, лишенного этической окраски. У него «борьба» была констатацией факта. Спенсер же придал этому процессу нормативный характер. «Борьба» стала для него благом, инструментом совершенствования. У Дарвина вымирание вида было трагедией биологической истории; у Спенсера вымирание «низшей расы» в столкновении с «высшей» — доказательством эволюционной правоты последней и практически «санитарной мерой». Этот философский скачок от факта к ценности и породил социал-дарвинизм как мощнейшее социальное явление, изменившее ход мировой истории и превратившее колониализм из экономического предприятия в «цивилизаторскую миссию», подкрепленную «научным» авторитетом.
Глава 3. Социал-дарвинизм: война как двигатель прогресса
3.1 Формирование социал-дарвинистской доктрины: научный и философский авторитет
К последней трети XIX века концепция «войны как двигателя прогресса» перестала быть достоянием философских салонов. Она перекочевала в парламенты, военные училища и редакционные колонки ведущих газет. Людвиг Гумплович и Густав Ратценхофер в Германии и Австрии развивали концепцию «расовой борьбы» как основного двигателя истории, где государство рождается из насилия победителей над побежденными. Уильям Грэм Самнер в США проповедовал «забытого человека», который вынужден выживать в мире абсолютной конкуренции, где любое вмешательство государства приравнивалось к противоестественной защите «неприспособленных». Эта псевдонаучная легитимация сделала насилие не просто допустимым, а респектабельным. Оно воспринималось как хирургический инструмент, отсекающий больные ткани с тела человечества. В этом контексте формировалась и новая военная политика, для которой туземное население колоний было не врагом в классическом понимании, а биологическим препятствием.
3.2 Оправдание социального неравенства и колониальной экспансии через призму ‘естественного отбора’
Идея «естественного отбора» идеально легла на эмпирическую реальность европейского господства. Технологическое и военное превосходство объяснялось не исторически сложившимся неравенством развития, а врожденной, биологически детерминированной «приспособленностью» белой расы. Логика была простой и цинично-изящной: раз мы побеждаем, значит, мы — наиболее приспособленные. А раз мы приспособленные, мы не просто имеем право, но и обязаны расширять свое жизненное пространство. Захват Индии, «Схватка за Африку», опиумные войны в Китае — все это обрамлялось риторикой «бремени белого человека», которое требует жестких, порой кровавых мер. Разделение колоний на переселенческие (где «высшая» раса замещала «низшую», как в Северной Америке или Австралии) и гражданские колонии и протектораты (где меньшинство управляло большинством, как в Индии или Нигерии) вытекало из этой же псевдонаучной логики, определяя различные тактики насилия и административного контроля.
3.3 Война как инструмент ‘улучшения’ человеческого общества в социал-дарвинистской идеологии
Квинтэссенцией социал-дарвинистской мысли стала работа немецкого генерала Фридриха фон Бернгарди «Германия и следующая война» (1912), где война открыто провозглашалась «биологической необходимостью» и «величайшим двигателем культуры и могущества». Это была уже не просто империалистическая риторика, а сформированная стратегия. Она подразумевала, что мирное время — это лишь подготовка к неизбежному конфликту, в котором нация доказывает свое право на существование. Такая идеология радикально меняла саму суть вооруженного конфликта. Противник дегуманизировался, превращаясь в «низшую форму жизни». Это оправдывало любые, даже самые жестокие тактики, от концентрационных лагерей, изобретенных англичанами во время Англо-бурской войны, до тотального уничтожения непокорных племен в Германской Юго-Западной Африке. Концепция колониальной войны как «борьбы за существование» сняла последние ограничения на применение насилия против гражданского населения.
Глава 4. Критика и современное значение социал-дарвинизма
4.1 Основные направления критики социал-дарвинизма в науке и философии
Научная несостоятельность социал-дарвинизма была очевидна серьезным ученым практически с момента его возникновения. Биолог Томас Гекели, «бульдог Дарвина», одним из первых указал на чудовищную ошибку смешения этики и эволюции, создав понятие «этический процесс», противостоящий «космическому процессу» борьбы. Генетика XX века окончательно похоронила ламаркистские представления о наследовании культурных признаков, лежавшие в основе расистских построений. В философии и социологии работы Франца Боаса, Маргарет Мид и других антропологов разбили понятие «низших рас», показав, что культурные различия не имеют биологической иерархии. Критика велась и с моральных позиций: подмена естественного права «правом силы» уничтожала саму идею этики и вела к тотальной катастрофе мировых войн, что стало трагическим, но неопровержимым доказательством ложности исходной посылки. Однако как социальное явление он оказался поразительно живуч.
4.2 Следы социал-дарвинистских идей в современных политических и социальных дискурсах
Современный мир не изжил социал-дарвинистские концепты; они мимикрировали. Язык «борьбы за ресурсы», «жизненного пространства», «конкуренции цивилизаций» и демографических угроз — это прямая реинкарнация мальтузианско-спенсеровской парадигмы в геополитической политике. Современные новые революционные войны, будь то конфликты в Африке за контроль над колтаном или гибридные войны с их информационной составляющей, по-прежнему часто обрамляются в риторику дегуманизации противника как «варваров», «террористов» или «отсталых элементов», чье существование несовместимо с «прогрессом». Неоимперские нарративы часто воскрешают иерархию «протекторатов» и сфер влияния, где экономическое и военное доминирование выдается за естественный порядок, основанный на «исторической ответственности» сильных. Анализ этой риторики, ее связь с конкретными военными и завоевательными и оборонительными стратегиями, жизненно важен для понимания того, как язык биологии и эволюции продолжает легитимизировать насилие в XXI веке, превращая историю из урока в бесконечно повторяющийся кошмар.
Заключение
Эволюция от абстрактной мальтузианской модели до кровавых колониальных захватов демонстрирует смертоносную силу неверно интерпретированной идеи. Социал-дарвинизм стал уникальным историческим социальным явлением, идеально сконструированным для оправдания хищнической экономики и агрессивной стратегии домонополистического капитализма. Он не просто легитимировал частное насилие, он эстетизировал его как творческую силу природы. Мы проследили, как эта доктрина определила архитектуру империй, разделив их на гражданские колонии и протектораты, для каждой из которых был разработан свой арсенал тактик насилия, от прямого геноцида до культурного подавления. Важнейший урок для современного мира заключается в том, что семантика «естественного отбора» и «борьбы за существование», проникнув в политику, неизбежно трансформирует классические войны в бескомпромиссные новые революционные войны, нацеленные не на победу над армией, а на переформатирование или уничтожение самого общества. Пока существуют дискурсы, делящие людей на «приспособленных» и «лишних», призрак социал-дарвинизма будет стоять за спиной каждого военного планировщика, а история колониального безумия рискует стать не прошлым, а прологом.
Список литературы
- Дарвин, Ч. Происхождение видов путем естественного отбора. — М., 1939.
- Мальтус, Т. Опыт о законе народонаселения. — Петрозаводск, 1993.
- Спенсер, Г. Основные начала. — СПб., 1897.
- Гофстедтер, Р. Социальный дарвинизм в американской мысли. — Бостон, 1955.
- Бернгарди, Ф. фон. Германия и следующая война. — СПб., 1913.
- Гумплович, Л. Расовая борьба. — Инсбрук, 1883.
- Arendt, H. The Origins of Totalitarianism. — New York, 1951.
- Claeys, G. The «Survival of the Fittest» and the Origins of Social Darwinism // Journal of the History of Ideas. — 2000. — Vol. 61, № 2.
- Crook, P. Darwinism, War and History. — Cambridge, 1994.
- Hawkins, M. Social Darwinism in European and American Thought, 1860-1945. — Cambridge, 1997.
3.4 Военно-прикладной социал-дарвинизм: трансформация стратегии и тактики колониальных войн
Социал-дарвинизм не остался кабинетной теорией. Он проник в уставы и полевые инструкции, радикально изменив саму природу боевых действий в колониях. Европейские армии, привыкшие к «кабинетным войнам» XVIII века с их маневрированием и договорными сражениями, столкнулись с иррегулярным противником, отрицавшим европейскую модель войны. Ответом стала не адаптация к местным условиям в духе «завоевания сердец», а моральное и юридическое исключение противника из категории людей, с которыми возможны переговоры. Эта дегуманизация, вытекающая из спенсеровской «борьбы за существование», породила три ключевые взаимосвязанные доктрины: тактику «наказания и устрашения», стратегию «тотальной экономической войны» и политику «демографической инженерии» через систему протекторатов и колоний.
Первым и самым ярким проявлением стала смена тактики насилия на поле боя. Если в европейской войне пленных брали, то в колониальной «малой войне» пленные часто становились обузой. Сражение переставало быть столкновением армий и превращалось в карательную экспедицию, объектом которой становилось все население. Французский генерал Тома-Робер Бюжо в Алжире в 1840-х годах первым сформулировал принцип «набега» (razzia): уничтожение посевов, колодцев, стад и жилищ с целью поставить враждебное племя на грань голодной смерти. Это была не просто жестокость, а рационально рассчитанная экономика насилия — уничтожение ресурсной базы «неприспособленного» противника.
Следующим шагом стало создание концентрационных лагерей. Испанский генерал Валериано Вейлер использовал политику «реконцентрации» на Кубе (1896 г.), а лорд Китченер применил её в англо-бурской войне (1899–1902 гг.), сгоняя в лагеря гражданское население — женщин и детей. Это была реализация мальтузианского принципа на практике: контроль над рождаемостью и выживаемостью «враждебной популяции» через искусственно созданный голод и эпидемии. Смерть десятков тысяч буров и сотен тысяч гереро и нама в Германской Юго-Западной Африке (1904–1908 гг.) была не «побочным ущербом», а осознанной логикой, выраженной в приказе генерала Лотара фон Трота об уничтожении восставших гереро: «В пределах немецкой границы каждый гереро, вооружен ли он или нет, со скотом или без, будет застрелен». Это чистая форма социал-дарвинистской вооруженной борьбы, переходящей в геноцид как финальную стадию «борьбы за существование» между расами.
Наконец, изменилась стратегия контроля. Разделение на гражданские колонии и протектораты было прямым следствием иерархического взгляда на расы. Переселенческие колонии (Канада, Австралия) предполагали «зачистку» территории от коренного населения, чья гибель от болезней и прямого насилия трактовалась как естественное вымирание низшей расы перед высшей. Эксплуатационные колонии (Индия, Нигерия) требовали создания гибридной системы управления. Система «непрямого управления» (indirect rule) лорда Лугарда в Африке была не проявлением уважения к традициям, а циничной политикой признания местных вождей «приспособленными» ровно настолько, чтобы служить передаточным механизмом колониального насилия, не способными к самостоятельной эволюции. Протектораты становились буферными зонами, где формальный суверенитет местных правителей сохранялся для снижения издержек на управление, но реальный контроль через «советников» и угрозу военной силы был абсолютным.
3.5 Истоки «новых революционных войн» в империалистическом мышлении
Ключевой тезис для понимания современной эпохи заключается в том, что именно в горниле колониальных конфликтов, порожденных социал-дарвинистским сознанием, родились прообразы новых революционных войн, сотрясавших мир в XX и XXI веках. Классическое определение революционной войны, впервые осмысленное европейскими военными теоретиками, такими как Шарль Каллуэлл в его труде «Малые войны: их принципы и практика» (1896), включало отказ от фронта, слияние комбатанта и гражданского, ставку на истощение и террор. Но что важно: первоначально эти методы приписывались исключительно «варварам» и «дикарям», которые «не умеют воевать по правилам».
Однако к началу XX века стало очевидно, что колониальные «нерегулярные» тактики не являются признаком низшей организации. Они оказались асимметричным ответом, идеально приспособленным против технологически превосходящего, но громоздкого противника. Социал-дарвинизм создал смертельную ловушку для самих империй: объявив туземцев «недочеловеками», колонизаторы отказались признавать за ними рациональную военную субъектность. Восстания сипаев (1857), Махди в Судане (1881–1899), Ихэтуаньское восстание в Китае (1899–1901) — всё это были не иррациональные всплески ярости, а сложные политические и военные акции, объединявшие антиколониальный национализм с элементами религиозного фанатизма. Это были зачатки революционных войн, где идея национального освобождения сталкивалась с имперской идеей «цивилизаторской миссии».
Ирония истории в том, что европейцы, тщательно изучив «туземные» методы для их подавления, сами же позже применили их на полях мировых войн, а затем и против самих себя в рамках гражданских конфликтов. Принципы партизанской борьбы, тотальной войны, создания «освобожденных районов» — все это прошло обкатку в горах Афганистана, прериях Америки и джунглях Индокитая задолго до Мао Цзэдуна. Завоевательные и оборонительные стратегии империй, построенные на расовом превосходстве, породили диалектическое отрицание — новые революционные войны, в которых бывшие «неприспособленные» доказали свою эволюционную состоятельность, обратив тактику террора и идеологическую мобилизацию против метрополий.
Глава 4. Критика и современное значение социал-дарвинизма (расширенная версия)
4.3 Экономическая подоплека: домонополистический капитализм в поисках самолегитимации
Анализ будет неполным без учета экономики как движущей силы и одновременно главного бенефициара социал-дарвинистского дискурса. Эпоха домонополистического капитализма (условно, с 1850-х до начала Первой мировой войны) характеризуется вывозом капитала, борьбой за источники сырья и рынки сбыта. Но для того чтобы английский рабочий или французский крестьянин одобрил отправку своих сыновей умирать от малярии в Индокитае или от пуль зулусов в Натале, требовалась мощная идеологическая мотивация, выходящая за пределы котировок акций Ост-Индской компании.
Социал-дарвинизм стал этим моральным алиби. Он превратил экономическую конкуренцию наций в биологическую борьбу за выживание. Борьба за медные рудники Катанги или каучуковые плантации Конго в риторике того времени была не грабежом, а проявлением «жизненной энергии» нации. Чем агрессивнее была внешняя политика, тем более «приспособленной» считалась нация. Строительство флотов (англо-германская военно-морская гонка), захват земель, создание сетей протекторатов — все это символизировало биологический потенциал государства. В этом контексте война выступала как высшая форма экономической конкуренции, где прибыль получает сильнейший, а банкротство слабейшего (т.е. его захват или расчленение) так же естественно, как и в мире бизнеса. Таким образом, домонополистический капитализм нашел в социал-дарвинизме идеальную формулу, примирявшую протестантскую этику с хищнической внешней экспансией.
4.4 Военная стратегия как лаборатория модерна: от «малых войн» к тотальным
Взгляд на колониальные войны как на «лабораторию модерна» крайне важен для военного историка. Именно там европейские армии, закостеневшие в традициях наполеоники и франко-прусской школы, прошли кровавую практику тотального конфликта. Социал-дарвинистская дегуманизация противника сняла последние правовые и моральные ограничения, характерные для «регулярных» войн. Это привело к появлению трех типов операций, которые позже стали нормой в XX веке:
- Операции по зачистке и селекции: Создание «мертвых зон» путем уничтожения инфраструктуры. Осада Парижа (1870) или блокада Германии (1914–1918) — это прямое применение колониального опыта удушения целых народов голодом, ранее испытанного на племенах. Разница лишь в том, что теперь в качестве «низшей расы» могли выступать и европейцы.
- Тактика «летучих колонн»: Мобильные отряды, действующие в глубоком тылу противника для уничтожения ресурсов и устрашения, отточенные в Африке, стали прообразом рейдовых операций Гражданской войны в России и кавалерийских прорывов Первой мировой.
- Управляемый хаос и создание «протекторатов»: Имперская политика стравливания племен, раздачи оружия «лояльным» группам для борьбы с «нелояльными» — это классическая стратегия непрямого управления, которая в современном мире реализуется через прокси-войны и создание подконтрольных анклавов.
Таким образом, жестокость колониальных завоевательных и оборонительных кампаний была не атавизмом, а футуристической прелюдией к индустриализированным бойням XX века.
4.5 Реинкарнация в современном мире: неосоциал-дарвинизм как глобальный дискурс
Сегодня никто не называет себя социал-дарвинистом. Термин стал ругательным. Однако его концептуальные рамки продолжают определять контуры современной геополитической политики и военной мысли, маскируясь под рациональный прагматизм. Мы наблюдаем это в трех основных сферах:
Во-первых, в экологической и ресурсной риторике. Неомальтузианство, обновленное докладами Римского клуба, часто скатывается к идее «лишних людей» в «неприспособленных» регионах, особенно в Африке и Южной Азии. Проблемы голода и локальных конфликтов подаются не как следствие глобального экономического неравенства, а как внутренняя неспособность некоторых народов к рациональному природопользованию, что подразумевает их неизбежную деградацию. Это возрождает старую мысль о войне как о «позитивном» мальтузианском регуляторе, только теперь в форме «гуманитарных катастроф», на которые мир взирает как на естественную селекцию.
Во-вторых, в концепциях «новых войн». Такие теоретики, как Мэри Калдор, описывая новые революционные войны, подчеркивают их нацеленность на идентичность. Это прямое наследие колониальной эпохи, где война велась не между государствами, а против целых народов, определяемых как культурно и биологически чуждые. Современные этнические чистки, геноциды и борьба с «мировым терроризмом» часто обрамляются в ту же дегуманизирующую риторику. Противник объявляется не просто врагом, а «раковой опухолью», «варварами», с которыми невозможен диалог, что легитимирует превентивные удары, убийства без суда и систему тайных тюрем, зеркально отражающих логику колониальных тактик насилия.
В-третьих, в экономической сфере. Тезис о «естественной конкуренции», в которой выживает сильнейшая корпорация или наиболее «гибкая» экономика, является прямым наследием Спенсера. Принцип TINA (There Is No Alternative), связанный с неолиберальной глобализацией, представляет мировую экономику как дикую природу, где любое социальное государство или защита национальной промышленности объявляются вмешательством в естественный отбор, ослабляющим популяцию. Это та же социал-дарвинистская политика, только теперь направленная не на колонии, а на собственное население в глобальном масштабе, где роль проигравших племен уготована целым национальным государствам.
Вывод (Заключение) — Дополненный и усиленный
Путь, пройденный от мальтузианского страха перед перенаселением до колониального геноцида и современных неоимперских доктрин, обнажает смертоносную иронию «научного обоснования» права сильного. Социал-дарвинизм, это многогранное социальное явление, послужил идеальным идеологическим смазочным материалом для шестерен домонополистического капитализма, превратив беспрецедентную в истории планетарную экспроприацию в «эволюционную необходимость».
Он не просто оправдывал колониализм; он полностью преобразовал политику, сделав циничную Realpolitik единственно возможной формой межгосударственных отношений, а стратегию свел к перманентной подготовке к бескомпромиссной схватке. Мы детально проследили, как эта доктрина изменила тактики насилия, выведя их за рамки сражений и направив против самой жизни «неприспособленных» популяций. Разделение мира на иерархически организованные гражданские колонии и протектораты стало не просто административной картой, а биологической шкалой ценности разных культур.
Самый трагический урок состоит в инверсии, которую породил социал-дарвинизм. Пытаясь доказать, что завоевательные и оборонительные войны естественны и прогрессивны, империи породили собственный антитезис — новые революционные войны. Доведенные до отчаяния, «низшие расы» освоили язык организованного насилия, идеологической мобилизации и партизанских действий, обратив этот инструмент против самих создателей системы. Глобальная нестабильность современности, конфликты низкой интенсивности, ресурсные войны и этнический сепаратизм — все это произрастает из того самого идеологического корня. Пока в экономике и политике сохраняется язык абсолютной конкуренции, а в военной мысли — концепция дегуманизированного «Другого», призрак социал-дарвинизма будет продолжать свою невидимую работу, превращая каждое социальное напряжение в потенциальную прелюдию к новой, еще более иррациональной и жестокой вооруженной борьбе.